Рыбалка на Вятском

Дата: 31 Октябрь, 1998. Рубрика: Рыбы и рыболовы, Статьи, Человек и природа. Метки:

В. Илюшин

Впервые я попал в это село перед самым призывом, сквозным, затаенным сентябрьским днем, когда солонеет палая листва от инея, вяло парят на огородах тучи ботвы и Амур широк в разливе, затопив протоки и островки, с которых спешно баркасами вывозят сено.

Поехали втроем – мы с отцом и водитель старенького «Москвича» по имени Вадим, старый напарник отца по летним и зимним рыбалкам, походам в тайгу за лимонником и прочим мужским забавам.

Выехали рано, шестьдесят два километра по хорошей дороге в сторону Троицкого пробежали быстро. Вятское стоит в стороне от дороги, на высоком берегу. Домишки его редки, зато там и тут видны вычурные фасады баз отдыха, пансионатов, где и работает все мирное население, чьими деньгами и держался на плаву захудалый местный магазинчик, торгующий всем подряд: от гвоздей и патронов до масла подсолнечного. Продавщица себя излишним сидением за прилавком не утруждала, предпочитая работать по хозяйству. Зато, если уж сильно приспичит в неурочный час, могла прямо с домашнего крыльца отпустить и водку, и сигареты, и хлеб, для порядка поругав полуночника.

А нас-то было, чуть удар не хватил, когда увидели здоровенный замок на магазинной двери. Но нашлись добрые люди, подсказали. И затарившись кое-чем, как всегда в спешке утренних сборов забытым, быстренько отыскали мы своих старичков-хозяев, бросили вещи в жилом, на комнаты разделенном бараке, попили чайку, в шесть рук сволокли с откоса к воде тяжеленный, человек на двенадцать, баркас и с весельным скрипом погребли вверх по течению, в сторону Сикачи-Аляна…

… Размыты берега, затоплены косы, только торчат кое-где кусты тальника. К этим кустам Вадим подвязывал короткие, метра полтора, концы миллиметровой лесы с поводком и большим крючком, наживленным где пескариком, где синявкой.

Странно сидеть в лодке на безбрежной, гладкой, как стол, воде, слышать ленивый отчетливый собачий брех из села, глядеть на берег, подернутый туманцем. И кто придумал называть лиственный лес чернолесьем? Может и черен он, только не сейчас, осенью, когда по складкам острогов Сихотэ-Алиня горят все оттенки багряного, красного, желтого цветов. Вот чуть изредился туман, ударил в разрыв солнечный луч, вспыхнул лес, засветились капли, отрываясь от весел, и где-то по носу шумно всплеснула крупная рыба.

Какая-то странная маята нападает на меня всякий раз осенью, каждого дня жаль, будто что-то кончается, а тут еще на два года в сапоги, в строй и что дальше – неизвестно…

На веслах шли едва ли не дольше, чем на машине ехали до села. Наконец причалили к обрывистому, в кочке, подмытому берегу, вытащили баркас на чистый песок у выворотня, покидали рюкзаки, быстро отаборились. Смотрю, мужики сноровисто готовят чаек, нарезают закусь и все это с неторопливой любовью к истинно мужскому процессу. Какая рыбалка? Да и не нужна им никакая рыбалка. А нужен им вот этот погожий день у реки, у костерка, один из последних в предзимье.

- А чего ж только два спиннинга взяли? – спрашиваю.

Мне неторопливо объяснили, что рыбалки все равно не будет, вода большая, разбрелась рыба, да и кета, еще не кончившая идти, разогнала ее.

Однако показали, как спиннинг забросить, как, вместо колокольчиков повесить на леску расщепленные колышки. Сидят себе, неторопливо попивают, закусывают, невероятные байки травят. Во все их россказни я не верил. Может быть потому, что настоящей рыбалки не знал. Я вырос в Благовещенске, где Амур в те времена был наглухо запечатан от рыбаков колючей проволокой. Рыбачили на Зее, на полевых озерах в основном на дочку. И ведерко карасей за день считалось у нас солидным, даже для опытного рыбака, уловом.

Я несколько приуныл, но тут задергался один колышек – касатка, а за ним и другой – плеть. И пошло! Касатки брали одна за другой, брали вмертвую. Я больше времени тратил, снимая их с крючка, чем на заброс. Будто между делом зацепился крупный лещ, потом верхогляд, потом трегуб, которого я принял за крупного пескаря, и пара карасей. Когда у ног моих на песке валялось десятка два довольно крупных (в моем представлении) рыбех, Вадим меня остановил:

- Хватит! На уху уже хватит! Видишь, мелочевка всякая цепляется, всех червей изведешь.

- Да что… да вы что! Такой клев!

- Он здесь всегда такой. А зачем нам мелкая колючка? Этой чертовой касатке хоть гвоздь насади, сожрет. Ты с ней возиться будешь?

- Так что, не ловить?

- Лови на живца!

Мужики, посмеиваясь, взялись чистить рыбу и пристраивать над огнем котел, а я с трясущимися от азарта руками стал собирать «малявочник» и минут через пять, вымахнув из воды с горстью трепещущей рыбешки, наживил спиннинги и забросил. Едва успокоилось на дне грузило у второго, как резко дернулся, как будто кивнул кончиком первый, весь аж затрепетав. Взяло сильно и мощно. Не утруждая себя вываживанием, я выбросил на песок сомика килограмма на три… Кажется, я вовсе потерял чувство времени. Почти механически меняя насадку, я забрасывал, вытаскивал и опять забрасывал, распутывал «бороды», срывал зацепы, чертыхаясь навязывал новые крючки. А рыба все шла и шла с каким-то неторопливым настырным напором! Уже подошла уха. С ней провозились дольше положенного. Оказывается, картошку не взяли рыбаки, не рассчитывали на уху, не хотели возиться, лентяи! Но глядя на мой азарт, для них смешной, решили сделать все по правилам. И запек тогда отец верхогляда в фольге с дикими травками, и пройдясь по бережку, нашел Вадим куст вымытой где-то картошки с мелкими клубнями. И уже запеченный верхогляд пах умопомрачительно, все было нарезано, налито и еле-еле оттащили они меня от спиннингов:

- Эй, рыбак! Ты что, с рыбалки без ухи уедешь?

- Да вы тут избаловались! – возмущался я хлебая обжигающую уху. - Это вы называете плохой рыбалкой? Да у нас в Благовещенске любой бы душу продал за такую рыбалку! Гляньте, рыба на два ведра, да еще сом на кукане!

- Это что! – почти хором, посмеиваясь, отвечали они, - это баловство. Вот раньше…

И тут, будто подтверждая их слова, затрепетал кончик удилища, заряженный на живца. С ходу оставив миску, в лихорадке недавнего азарта, я подбежал к удилищу, резко подсек и стал быстро сматывать катушку. И тут же почувствовал разочарование. Шло с сопротивлением, но без рывков, будто пустой сапог тяну. Наверное корягу со дна зацепил, подумал я. и обмер. В прозрачный прибрежный слой шла на меня фиолетовая заостренная морда с когтистым гребнем доисторического животного. Шевелились длинные усы. В первую минуту показалось, что это крокодил. Но откуда в Амуре крокодилы?

- Вадим, - позвал я почему-то шепотом. – Ты глянь, чего-то я странное поймал.

Они уже изрядно поддавшие, нравоучительно предложили, что такой вот молодой и неженатый парень вроде меня мог тут, в Хабаровске поймать.

Вадим подошел, посмотрел, выпучив глаза, и животом упал на чудовище. Заходила, забурлила вода, хлопнул здоровенный хвост. Вадим поднялся в потоках воды и натужась, швырнул на песок изрядную, едва не с себя ростом рыбину с жемчужно-белым брюхом и синей хрящеватой спиной. А там уж, рявкнув: «Калужонок!» упал на нее брюхом отец, пытаясь удержать яростные скользкие рывки, сшибив с песка котел и довольно бестолково долбя по рыбьей голове топориком. Я же сидел в воде, глядел на них и хохотал. Когда отглушив, усмирили добычу, закуканили на крепкий шнур и отсмеялись, Вадим все удивлялся:

- И как же это ты его вытащил, а? Вот ведь правда, новичкам везет. Что в любви, что в карте, что на рыбалке! Я вот уже два года ни одного… Однако, ребята, если рыбнадзору попадемся, штраф с нас такой лупанут – мало не покажется.

И отдышавшись, перекурив, по вредности своей испортил мне праздник:

- Ну это что! Подумаешь, калужонок? Разве это рыбалка?

Что такое рыбалка я посмотрел, когда сплывали вечером назад, к базе, по пути проверяя поставленные утром донки или, как их Вадим называл – «тычки». Почти в каждой из пятнадцати снял он то щуку, то сома, то змееголова…

На всю жизнь запомнилась та рыбалка.

И вернулся я в эти места через семь лет. Повидав уже и рунный ход горбуши, и фантастический нерест уйка на восточном камчатском побережье. Вернулся, потому что всегда возвращаемся мы к тому, что полюбили однажды. Нет неотступнее той ностальгии. Я вернулся и потом семь лет подряд приезжал на Вятское и жил по месяцу. За эти годы было всякое. Был бешенный июньский сазаний нерест на узкой проточке, когда мой друг, приехавший погостить из цивилизованных безрыбных мест, с бешено округлившимися глазами пытался прямо из лодки бить сазанов веслом, когда поднялись мы с ним, как два язычника, за рыбой по мелкому, едва выше щиколотки, заливчику. Был пудовый дурак толстолоб, залетевший в тесную резиновую двухместку и выбивший меня за борт хлесткой пощечиной. Было изумрудное чудо аухи – китайского окуня в утренней парной воде, по которой черными пятнами плыл нефтяной сброс с Малышевской нефтебазы.

И «шарабанить» научился, и талу есть, и брать сазана на тупой крючок, на галушку, и сподобился как-то с напарником на саперной резинке пройти почти весь Амур от Вятского до Николаевска. Сто километров каких-то не дошли, почти не было течения, ветер встречный подпирал, тормознули мы на Кальминских островах, чуть ниже устья Амгуни, где робинзонами просидели трое суток издерганные не в меру любопытным медведем, от которого как-то ночью едва от делались, бросив в костер пластмассовую канистру с керосином, сигнальные ракеты у нас кончились, а ружье легкомысленно мы не взяли.

И еще одно чудо останется в памяти – вятские старики, природные рыбаки и охотники, помнившие еще Ким Ир Сена, который именно тут, в Вятском, формировал свой корейский батальон.

На разного рода отдыхающих и любителей посматривали они с усмешкой и маскируемым пренебрежением. Оно и понятно, спрашивается, стоит ли ехать к реке, к природе, чтоб всю ночь разгонять магнитофонным ревом и римскими оргиями у костра? Но вот в воскресенье вечером разъезжалось беспокойное население баз, и оставалось село со своими неторопливыми стариками, жившими что зимой, что летом одним заведенным порядком – от света до света. На спиннинги мои они посматривали вполне снисходительно, прощая вольному отпускному человеку детские шалости, сами же к рыбалке относились серьезно, как к промыслу. Не она ли их спасала в тяжелые годы! Для дедов вятских река была – как магазин для опытного городского самоснабженца. Они всегда точно знали какую рыбу, в какое время, при какой воде и как брать. И лишнего не брали, хотя и могли бы, ведь именно их-то местных могикан, стоявший в Вятском пост рыбнадзора трогать бы не стал. Да и как их трогать? У каждого хозяйство, да еще и работа. Попробуй-ка, наведи порядок по корпусам после воскресных гостей и их блядских оргий! Сено надо косить, дров на зиму заготовить, огород каждый день хочешь – не хочешь полей, а село-то на высоком берегу стоит. У большинства дедов в укромных местах, чтоб глаза не мозолить, были притоплены сетки, спрятаны лодки. Вечером выберется дедок, снимет три-четыре уахи или пяток лещей, и ладно. И у каждого к столу – балык копченый, сазаний, икра щучья, к пиву – лещ, не говоря уж о соленой кете – втором амурском хлебе. И это, не считая всего прочего – капустки, грибочков, бруснички моченой, картошечки, огурчиков… При этом деды еще непритворно извинялись за «бедность», мол, просто живем, по-крестьянски, и очень уважительно относились к городской копченой колбаске – разве что попробуют из деликатности, а остатки непременно уберут, сохранят до ближайшего праздника, чтоб уж было по-городскому. Иной раз про себя усмехнешься: «Эх, старики, посадить бы вас за городской-то стол…»

Вообще уклад крестьянской жизни здорово зависит от местности, климата, традиции. Тут, на Вятском, всем командовала река и очень возмущали моих стариков разные там квоты, нормы и запреты на лов рыбы. Как это – чтоб у реки, и без рыбы? Почему осетра брать нельзя, калугу? Ловили же! И не переводилась рыба. А тут того не моги, этого не моги, а уловы падают и вот уже Троицкий заводик на привозной морской рыбе работает! Значит, что получается? Главный браконьер – государство!

А я еще подзуживал, поддакивал. Очень хотелось посмотреть этот старинный калужий лов, не сетяной, а на крючок. Сейчас уже так не промышляют. Деды все же отнекивались, чесали макушки, кряхтели. И все же я их уговорил! Я еще не знал, что то был последний сезон моей вольной рыбалки. Будто бог амурский на прощанье махнул рукой – пусть напоследок позабавится! Уломал я дедов.

Честно говоря, я уж сам выругал себя за глупость затеи. Лов большой калуги – не шутки, а деды именно на большую, на царь-рыбу и настропалились, мало того, уверены были, что именно ее, матушку, и возьмут.

Дня через три подошел ко мне один из троицы, дед Антон. Покурил со мной на бережке, почесал лысину под кепкой и сказал: «Значит, собирайся! Вечером, по закату, отчалим. Рыбнадзорские-то по девкам махнут в Елабугу, там, слышь, кино какое-то кажут, с голыми бабами, вот у них и зачесалось».

Кино-то был – «Маленькая Вера», я, наслышавшись, и сам собирался на него махнуть, и вот – совпадение! Именно с рыбнадзорскими и договорился, чтоб с ними, значит, в Елабугу махнуть, кино посмотреть, вина попить, а потом на катере ихнем, рыбнадзорском, и переночевать. Но если б был у вас выбор – маленькая Вера или Большая Калуга, что бы вы предпочли?

… Тронулись вечером, три моих деда-браконьера: Антон, Семен, Иван и я с ними в присяж. Тронулись на двух лодках и долго шли протокой, как я понял для того, чтобы не грести вверх по течению амурскому, и потом пересечь главный стержень с расчетом сноса. Лодки обе старенькие, весла деревянные, в дедах ничего рыбацкого – пиджачки да кепки, будто в гости едем. Я уже раздражаться начал – раз собрались на другой берег, так почему не на моторе? Зачем лодка вторая? Спросил. Мне объяснили, что это не лодка, а прорезь, т.е. та же лодка, но затопляемая. А топиться для того, чтоб потом перевалить в нее здоровенную рыбу, буде, поймается и воду, значит, из прорези вычерпать. Я, однако, не унимался. Мне казалось, что и подготовились деды к столь ответственному делу крайне несерьезно. Где снасть? Вон какой-то мешок в носу валяется, поменьше моего рюкзака,, котел лежит, да два ведра, одно из которых – с чищенной рыбой. Не то что палатки, куска брезента для экрана не взяли, а ночи-то не жаркие. Мне опять объясняют в том смысле, что на хрена нам, мил человек, палатка, мы с нашим удовольствием у костра в кои-то веки раз посидим, коль такое дело, ушицы похлебаем, тем более, что ты нам обогрев по договору должен поставить. Что до мотора-то бензин денег стоит, спешить некуда, все равно раньше полуночи не на что рассчитывать, а за это время не то что на тот берег, до Малышева угрести можно, и вообще, мил человек, поменьше надо языком трепать, а сел бы лучше на весла, помолясь…

- Ладно, - сдался я, - а кувалда-то деревянная зачем?

- Она, рыбачек, для того, что ее, матушку, до кондиции довести, если буянить будет, - туманно пояснил дед Иван.

Вообще, как я заметил, деды в разговорах избегали произносить слово калуга, все больше – она, да ее. Они были как-то торжественно молчаливы, подобраны, и казалось мне, участвую я в хорошо подготовленном, но все же любительском спектакле. Оттого я и злился. Но тут вышли на стержень и стало не до разговоров. Сжав зубы, я рвал весла, прорезь сильно тормозила и нас ощутимо несло. Страшно плыть ночью, не видя берега, по черной воде. Чувствуя ее могучий, неукротимый напор. Чудовищный напор слепой, первобытной мощи, способной смыть целые деревни, города, подмывающей лес, играющей кораблями, как щепками! Бесовские звезды дрожали на гладкой, маслянистой поверхности. И все заслонял едва слышный, но ровный, могучий гул течения, в котором суетливо плескались весла.

Когда ткнулись в берег, вышла луна и облила песчаный скат и заросли тальника мерцающим призрачным светом. Что-то плескало и чавкало, шуршал неустанно подмываемый песок, в ушах стоял гул течения, недалеко камнем добросить – прошел сухогруз, сияя кормовыми и носовыми огнями, светом из надстройки.

- Вот и хорошо, - почему-то шепотом сказал дед Иван, - в самую пору пристали, здоров ты грести. И луна нам в помощницы, браконьерское солнце.

Он сипловато рассмеялся, глаза его белесо мерцали.

Быстро выбросили мешки на песок. Я отнес из лодки ведра. В одном, поверх крупно порезанных сазанов, лежали некрупные касатки и караси, я догадался, что деды собираются ладить двойную уху. Во втором плескалось с десяток крупных пескарей.

- Все взял? – спросил Иван, покосившись на звякнувший рюкзак и, довольно кивнув, ушел собирать сушняк.

На пару с ним мы быстро отаборились, развели огонь, повесили котлы для ухи и для чая.

Антон с Семеном тем временем готовили снасть. Она представляла собой длинный, метров сто, капроновый шнур, связанный из четырех мотков. Дед Антон метрах в пяти от берега вбил в песок довольно крепкий кол. Один конец снасти накрепко привязали к тальниковому кусту, потом, оставляя шнур свободным, не внатяжку, хитрым узлом захлестнули к колу, отмотали метров двадцать и опять захлестнули на коле тем же хитрым узлом, и еще пару раз повторили операцию. Остался свободный конец метров шестьдесят длиной. Операцию я понял так. ежели попадется крупная рыба, она сильным рывком сорвет первый узел, потом второй, потом третий, ну а если последний узел сорвет с кола, тогда помоги нам бог и тальниковый куст!

Дед Семен велел мне принести ведро с пескарями, а сам тем временем подвязывал к концу довольно большой, старинный кованный крючок, Антон тем временем надувал желтый воздушный шарик. Ну на хрена им шарик-то?!

… К кованному крюку Семен привязал самого крупного пескаря и еще с пяток насадил на острие через жабры. Отступив от крючка с метр, Семен подвязал к шнуру, завернув в тряпку, довольно крупный (с килограмм!) гладкий булыжник, предварительно напихав в ту же тряпку отрубей и подсолнечного жмыха, которым кормят свиней. Все это в молчании. Подал ему дед Антон надутый длинный, как огурец, шарик, и его Семен привязал к шнуру скользящей петлей. Вот и вся снасть!

- А ты как думал? – заметив мой насмешливый взгляд, сурово спросил Семен, - крючка было не купить, сами ковали, гнули, шнура того же… И ловили! Не так, как эти городские со своими лесками японскими.

- А шарик куда? На поплавок?

- На поплавок. Он вообще не нужон, так, для видимости обозначения.

… И уплыли деды по черной воде, заводя снасть и волоча за собой прорезь.

Скоро бултыхнулся один якорь, потом второй, на одной лодке вернулись Антон с Семеном, присели у костра на телогрейки, вытянув к огню корявые ладони.

- Вывесили снасть, - пояснил Семен на немой вопрос Ивана.

- А вообще, что слыхать?

- Вроде плескалось…

Старики охотно выпили предложенную водку, но от второй порции отказались:

- Погодь, потом.

… - Рыба это – та же свинья! – пояснил чуть захмелевший Иван, грея руки о кружку с чаем. – Идет носом к струе у дна и роет ил, песок, все что попадется роет! И как только какая ракушка ей попадется или там пескарик, тот она его раз – и в дамки!

- А может так случиться, что сом или щука пескаря с крючка объест?

- Может, как не может, - неохотно подтвердил Семен, - только здраво рассуди. Что щуке и прочим хищникам тут делать? Тут, на сильной струе, при глубоком дне, ходит только крупная рыба, ну краснопер, ну верхогляд, а мелочной рыбы тут нету, она вся по заливам, протокам, у бережков, в травке либо на мелководье, где вода от солнца прогревается, вот там и щука. А тут самая осетровая, да калужиная тонь, так, Антон?

- Ну. Я вот в годах шестидесятых, уже парнем женатым, каво там парнем! Мужиком! Ходил с научниками. И сетями вытянули мы ее, да хорошую, центнера два. Научники ее давай мерить, икру доить. Она вроде приспала, а потом, как доить-то ее начали, как-а-ак начала рыться, хвостом плескать! И мы от нее – через борта.

- Таинственная рыба, - сказал дед Иван, грея руки о забытую кружку и будто завороженный глядя на огонь, - как сазан нерестится, я видал. Как сом, карась и прочее – знаю. А вот она как – не ведаю. Ты, Семен, видал?

- Не, не видал.

- Вот то-то! А ты вот скажи, - повернулся он ко мне, - правду говорят, что наш амурский ротан будто бы завелся в Москве и столица теперь в панике, потому что он, хищник, всю культурную интеллигентную тамошнюю рыбу окончательно замордовал?

Я невольно ухмыльнулся, вспомнив когда-то читанные у Виктора Астафьева строчки о некой апокалептической невероятно прожорливой рыбке ротан, с башкой в треть туловища, которая есть один из знаков Антихриста и поведал об этом старикам.

- Неужто и этот рыбак-писатель попал впросак? – поднял брови Семен, известный тем, что год из годы выписывал «Роман-газету» и потому прослывший человеком начитанным и образованным. – Да и то сказать, ведь зверь этот анабиозный в промерзающих озерах выживает, чего ему Москвы бояться? Но как он туда добрался, хищник?

- В аквариум кто-то завез из любопытства, а потом отпустил, он и расплодился. Врагов у него нет, грязи не боится.

- И где они там рыбачат, в этой своей Москве? – завздыхал Антон, благостно помаргивая редкими белесыми ресницами.

- В магазинах, в основном…

- Был я как-то в Москве, - расслаблено и чуть мечтательно начал дед Иван и старики заухмылялись, готовясь слушать не раз слышанную историю и поглядывая на меня, дескать, а каков наш Иван, старый похабник!

- Был, да… Пролетом в Сундуки…

- В Ессентуки!

- Не важно. Отправили меня, значит, на курорт как рыбака-передовика, рыбы было не то что сейчас, было с чего передовить… Ага… Старуха моя не верила, что я до Москвы доберусь, ты, говорит, в дороге деньги пропьешь! Да как я их пропью, говорю ей, самолет двенадцать часов летит, буфетов там нет. Не верит! Да я и сам не верю. Но долетел! Правда, в Красноярске малость погуляли с сахалинцем, тоже рыбаком, но я успел проспаться. Чем, ребята, в самолетах хорошо, что самолет – не поезд, никто тебя не ссадит, хоть ты пьяный. Как поп на пасху. Прилетел в общем, билет свой зарегистрировал и поехал Москву смотреть. Осмотрел Красную площадь, главный магазин, который ГУМ, памятники… А в голове все сидит и точит старухина божба: «Пропьешь! Пропьешь!». Да, по правде, и опохмелиться бы не мешало. «Где у вас тут самый лучший ресторан?». Мне объясняют. Подхожу. У входа раззолоченная такая морда меня не пускает. У нас приличное заведение, говорит, иностранные гости, а вы как одеты? И без галстука! Оглядываю себя. Одет я хорошо, в пиджаке, рубашка новая, не ношенная, сапоги почищены, а галстуков я сроду не носил. Тут бы и уйти, а меня заело. Стал я морду эту золотую мерить. Вызывает он милиционера. Тот под козырек: «Пройдемте!». Дело, смотрю, нешуточное, права была моя старуха. Ну, повел он меня, а я взмолился: «Сынок! Я в кои-то веки в столицу Союза Советских и прочее, я простой рыбак, хотел в приличном заведении икру откушать, которую вам сам же и поставляю в поту и соленых слезах! А он меня оскорбляет!»

Милиционер задумался, повздыхал, потом говорит: «Ладно, батя, я тебя не видел. Иди. Только веди себя вежливо, а швейцару сунь трешку, он тебя и пропустит».

Так и вышло! Правда, побурчал он малость, но, видать, шибко уж они там, в Москве, деньги любят. Ладно, прошел. Мать честная, роскошество какое кругом! Боязно. Однако, присел, ноги в сапогах под стол убрал. Приносят мне карту. Боже ж ты мой, цены какие, цены! Я аж испугался. Но делать нечего, сижу. Подходит официантка: «Что заказываем?» и карандашик в блокнот острит. «Мне бы, - говорю, - милая, стакан водки, да огурчика закусить». «Не положено, - говорит, - мол, здесь не распивочная!». «Да пойми ты, девушка, не есть я сюда пришел. Мне только то занятно, что землякам рассказать, как я в московском ресторане посидел. Как же я им буду врать?»

Она посмеялась: «А вы не опьянеете?» – спрашивает.

- Что?! – говорю, - от стакана водки?!

Деды дружно заперхали смешком.

- Ну, вот – продолжил Иван, посверкивая зубами и щуря глаз от едкого махорочного дымка, - принесла она мне графинчик и салатик и порезанного огурца. Выпил я, закусил. Вышел – ни в одном глазу, аж обидно. И пошел я в пивную, тем более, что время до самолета есть. Познакомился там с одним мужиком, стали водку в пиво подливать, душевно так стояли. И тут я хватился, что до самолета три часа. Выскочил на улицу, как ошпаренный, останавливаю такси. «В аэропорт, - кричу, - довезешь?» Он зубы скалит, водила этот московский.. «Садись, отец, как раз в аэропорт еду!» и понеслись. Я в такси приспал, время поменялось, водка, то-се. Во сне думаю: «Вот, Иван, до чего ты дожился, на самолет опаздываешь! Кто бы мог подумать…» Приехали. Открываю глаза – не тот место! Будь я проклят, не то. Кричу об этом таксисту. Он глазами лупает: «Так ты куда летишь? Ты же сказал, что ты рыбак?» Он, зараза, решил, что мне в Мурманск, потому что я название своего аэропорта запамятовал. Да и откуда мне было знать, что у них ту аж шесть портов! А мне, значит, надо в Генеральные воды…

- В Минеральные. – Не важно. В Воды, в общем, и лететь через Домодедово. Полетели мы с ним обратно. А до самолета всего ничего! И главное чувствую, братцы, срочно мне надо по малому делу, пива-то сколько выпито! Туалета не нашел, а кустов у них там мало. Но не до того!

- И как, успели? – живо поинтересовался дед Антон, не раз уж, наверняка, историю эту слыхавший.

- А как же! – важно кивнул Иван. – Как раз к окончанию посадки. Прошел я через контроль в этот самый накопитель, где нас всех заперли, как кур на ночь. И тут, братцы, чувствую – не могу, не утерплю! Что делать? Пива во мне литра три, не считая водки, отойти некуда. Чую, вот-вот брызнет. Не идти же в самолет в мокрых штанах! Оттянул я тогда одну штанину, благо широки были, и в левый сапог напорол до половины, а потом в правый. И вот с полными, считай, сапогами пришлось садиться в самолет. Ну, с сапогами ничего не случилось, до сих пор в сундуке лежат, а в Сундуках этих вообще цирк…

- Кончай гулять! – Семен вдруг резко, с кряхтением выпрямился и согнувшись, заспешил с лодке, на ходу распоряжаясь: «Антон, остаешься! Молодой за весла! Иван киянку не забудь!»

Колышек-сторожек, вбитый в песок у самой воды, через который перекинута была тетива, валялся на песке, а сама тетива ходила, ерзала, оставляя на мокром песке широкий след. Луна светила как оглашенная. Мельком взглянув на фосфорецирующий циферблат водолазных часов, я отметил время – половина первого. Быстро сели, я трорпливо погреб. Семен сидел на носу, Иван скорчился сзади.

- Неужто подвсплыла? – шепотом рассуждал сам с собой Семен. – Что шнур-то не в натяг? А-а-а, мать…

- Чего ты?

- Дернуло, ушел шнур, аж руку ожег!

- Может топляк зацепился, или мертвяк?

- Типун тебе! Правей, забирай, правей! Ага… Вон он, поплавок!

Обернувшись через плечо, на черной воде я увидел желтый огурец шарика, он тащился против течения, нырнул и больше не появлялся, лопнул. Семен опять поймал тетиву, поддергивая ее, упираясь ногами в скамейку, гнулся от рывков и охал, обжигаясь, он пропускал шнур голой ладонью… Потом вдруг отпустил и крикнул мне: «К обрези чаль!»

Подплыли к обрези, зацепились, положив весла. Старики возбужденно дышали.

- Сильная , падла! – шепотом засвистел Семен. – Пусть гуляет до третьего узла, потом уж будем держать.

И будто подтверждая его слова, послышался звон и шелест выходящего из воды туго натянутого шнура! Он выходил из воды, дрожа, стряхивая блестящие под луной капли, наискось разрезая течение. И вдруг неподалеку от нас всплыла здоровенная туша и с шумом, раздвинув черную воду, блеснула в луне аспидная, широкая, как у лошади, спина в костистом гребне, помаячила. Яростно плеснул раздвоенный хвост, сверкнуло белое брюхо, показалась разъятая щель какого-то детского безгубого рта под длинной, увенчанной вытянутым носом головой – глухой удар, вода раздалась двумя волнами, скрыв рыбью тушу, звонко задрожал шнур, на берегу раздался сочный шлепок будто мокрой тряпкой ударили по воде, тетива сразу ослабела и быстро заскользила в глубину.

- Первый сняла! – крикнул с берега Антон.

Это означало, что рыба рывком сняла первый узел и ушла ко дну, волоча за собой двадцать метров освобожденного шнур, а в запасе еще оставалось сорок.

Два часа, два долгих часа выводили мы ее! Выводили, обжигая ладони о скользящий под неимоверно живой, стремительной тяжестью шнур, удерживая веслами крутящуюся лодку. Раз чуть не перевернулись, вымокли напрочь, устали и бросили бы это гнилое дело, если б не настырный Семен, понуждающий нас матом.

И когда, сорвав еще два узла, легла она, матушка, у борта на бок, слабо поводя жабрами и разевая рот, сама чуть меньше лодки, уже было не до восторгов. С великой осторожностью, стараясь не коснуться, завел Семен две крепких петли. Одну под жабры, другую под хвост. И рявкнул нам с Иваном: «Держи!» деревянным молотом ахнул рыбину по широкой башке. Она дрогнула, яростно забилась, выдергивая нас с Иваном из лодки, потом мелко задрожала и стихла, переворачиваясь на брюхо.

- Быстрее, быстрее, ребятушки! – пел Семен. – Прорезь!

Подтянули прорезь, вырвал Иван затычки из бортов и в три четверти затопленную лодку перетянули, перевалили мы стокилограммовую тушу, а потом, вновь затычки воткнув, лихорадочно вычерпывали воду, восстанавливая в прорези плавучесть и лихорадочно погреблись к берегу, волоча за собой тяжелую полузатопленную лодку, в которой колыхалось жемчужное под луной брюхо.

- С полем? – подбежал Антон, нетерпеливо заглядывая, и, заулыбавшись беззубым ртом, ударил кепчонкой о песок.

- Сполем! Мала рыбка, да наша!

- В голодный год и сухарь – хлеб!

- Мелковата рыбка, да не нашлось другой!

Они балагурили, ритуально преуменьшая добычу, закуривали, посмеивались, переглядываясь, будто любуясь друг другом. И дружно, сноровисто зашагали к костру, расселись на телогрейки:

- Ну, чего там у тебя, парень, доставай!

Я разлил водку в кружки, молча выпили, поплескали в огонь, в сторону реки – амурскому богу. Антон тут же принялся кружкой черпать и разливать в миски уху, ложкой накладывая куски уварившегося сазана. Стали хлебать, крякать, хрустеть луком, прикусывали хлеб, потели, хлюпали носами. Еще выпили и как-то незаметно опьянели, забалаболили, захохотали, с подначками, матерками. И почти до рассвета куролесили деды, я уж боялся, что не останется водки.

… Проснулся я на остывающем песке, у подернутого пеплом костра. С Амура тянуло холодным, сырым ветром. Антон спал, натянув на ухо телогрейку и почесывая одну босую грязную ногу другой. Иван хлебал прямо из котелка холодную уху и морщился, кряхтел. Я встал, потянулся и пошел к воде умываться. Семен сидел у перевернутой прорези и курил. Я уже забрел в воду по колено и стал плескать в лицо водой, и тут только дошло, будто током ударило. Выскочив на берег, я зачем-то заглянул под прорезь и бесцельно пробежал три шага, потом вернулся.

- Чего смотришь? – равнодушно поинтересовался дед Семен. - Пропили мы рыбу-то, проспали. Видать, волной прорезь-то перевернуло, вот она и ушла, а может сама очухалась, недоглушили… Так оно и к лучшему, а? – Ну что бы мы с ней делали? Так вот что, - он смущенно почесал макушку и глянул на меня, - там у нас ничего не осталось? Голова, падла, со вчерашнего…

- Осталось, - сказал я мертвым голосом.

В молчании прошли мы к костру, где возился уже проснувшийся Антон, раздувая огонь, молча достал я из рюкзака пару заначенных бутылок, молча разлил, молча выпили мы и молча взялись закусывать кусками разварившейся рыбы.

- Ну чего ты нос повесил! – первым не выдержал Иван. – Пожалел? Какого хера жалеть? Я так по правде и не люблю ее, жирная как та свинья, бабье в ней мясо! Дома похвалиться хотел? Так наловим мы тебе первейшей рыбы. Аухи наловим, сазана! Балыков дадим животу напрокат!

Да! Да! Да! – ружно закивали Иван с Семеном.

Антон молча и хмуро смотрел в сторону, вдруг отставил кружку и сказал:

- Ладно, хватит, я сроду не врал! Это вы меня втравили… Вот что, парень. Как бы тебе сказать… Мы сразу порешали, что отпустим ее! Еще когда с тобой договаривались. Ты пойми – ну зачем она тебе и нам? или ты ее не ел? И мы ели. Нам не то интересно, чтоб добыть, а молодые годы вспомнить. Соображаешь? Кто ж знал, что ты так вот расстроишься?

Он сердито засопел, кося на напарников глазом и двигая кустистой бровью.

- Так это ты, Антон, отпустил ее? – странно прищурился, держа на весу пустую кружку дед Семен.

- Я? – Антон заморгал, раззявив беззубую пасть.

- Тогда может ты, Иван?

- Да не, я думал ты…

- Я продрых без задних ног! Тогда кто ж?

Три пары любопытных глаз уставились на меня.

Немая сцена. Наверное, уж очень был смешной и растерянный вид у меня. Первым заперхал, задребезжал смехом Антон, интеллигентно вторил ему Семен и гулко, как из бочки, перекрыл их бесцеремонно Иван. Деды хохотали, тыкали друг в друга пальцами, трясли головами, кашляли, пытались что-то сказать, и я, не выдержав на них глядя, прыснул, и тут грянули мы, как четыре коня.

- Ах, мать твою, ушла!

- Называется – отпустили, дурни старые!

- Ох, ох, не могу, всяко видал, но такого!

- Браконьеры, мать вашу!

Отсмеявшись, загалдели веселей, все также с подначками, с шуточками, будто помолодели за эту нелегкую безалаберную ночь. И скоро уже пьяненький дед Антон, привалясь ко мне спиной и брызгая слюной, объяснял:

- Пойми ты, пойми! Мы люди старые, безденежные, но правильные! Думаешь, рыбнадзора какого испугались? Куды-ы-ы! Они хуже нас браконьерят. Но правильно тебе Семен говорит – куда б дели ее? Разрубили б воровски? Все равно б узнали про нас! И ниче б нам не сделали, в другом дело! Слушай меня! А дело, парень, в том, что после этого случая я уже никому слова не скажу, потому что скажут? «А ты, дед, сам браконьеришь!» Понял мысль мою, понял?

Дед Иван, справив нужду, стоял по колено в воде в закатанных штанах и накинутой на плечи телогрейке и сложив ладони рупором, покачиваясь, гулко, как в бочку, орал:

- Плыви дальше! Ныряй глу-у-убже! И-не-ло-ви-ся-ни-ко-му!

И будто навстречу его крику поднималось на той стороне над затуманенными горушками солнце.

Давно это было. Может, уже и дедов тех на свете нет, но все также мощно и ровно течет река, меняя русло, снося острова и намывая новые, и могучий спокойный гул ее иной раз стоит в шах по ночам.

1998 год

Нравится