Последний Робин Гуд. Часть шестая

Дата: 09 Февраль, 2011. Рубрика: Статьи, Человек и природа. Метки:

Василий Солкин, 1989 г.

«Председателю государственной экологической комиссии чл.-корр. АН СССР Иванову И. И.

В связи с тем, что Дальний Восток является основным поставщиком пушнины в нашей стране, ведение охотничьего хозяйства в нашем регионе приобретает общегосударственное значение; Поэтому мы, работники крайохоты, не можем согласиться с грубым вмешательством ваших сотрудников в служебно-производственную деятельность охотничьих хозяйств. Работники вашей экологической комиссии рядом необоснованных решений, инструкций и указаний создали нервозную обстановку, деморализовали людей в одной из важнейших отраслей региона. Прошу направить компетентную комиссию для определения правильных взаимоотношений между вашим подразделением в Приморье и крайохотой.

Начальник крайохотуправления Башлыков А. А.».

***

– Слушай, командир, это тебе ничего не напоминает? Мне показалось, что мы с тобой опять там, – сказал Олег, глядя из-за камня вниз,– Тайгу убрать, оставить одни скалы – и все, как там. Сидим в нормальной засаде.

– Только там мы подкарауливали врагов, охраняя своих. А здесь охраняем врагов, а своих боимся.

Шли пятые сутки нервного ожидания. Многое осталось позади. И истерики скрипучего. И три попытки Приходько бежать. И непрестанные просьбы одного из охранников развязать его, потому что он не преступник, а просто обязан охранять государственное лицо, даже если это лицо – порядочная скотина. И бесконечный рокот вертолетов над головой, и целые снопы сигнальных ракет, рискующих поджечь тайгу. И последняя банка консервов, честно поделенная на всех...

Пленники впали в апатию. Перестали даже капризничать и ссориться – сонные, не способные мыслить, действовать, двигаться существа. Олег и Славка спали по очереди. Им приходилось несладко. Славка сидел, привалившись спиной к скале и прикрыв глаза козырьком: была его очередь спать. А Олег в стотысячный раз осматривал сверху бесконечные волны сопок.

– Слушай, командир, ты бы поверил, если бы там тебе сказали, что ты лезешь под пули только для того, чтобы потом, как крыса, прятаться от своих на своей, на родной земле?

– Кончай митинг!

– Да не митингую я. Я понять хочу: что мы с тобой будем делать, если вот сейчас под скалой появится цепь людей с собаками, с автоматами, которые ищут своего пропавшего начальника? Мы что, будем стрелять?

– А ты сможешь? – Славка сдвинул козырек и уставился на Олега, как будто впервые его увидел.

Олег выдержал взгляд и усмехнулся:

– Если ты скажешь – смогу!

– А Колька бы не смог... – вдруг подумал Славка. И, вероятно, вслух подумал, потому что Олег сплюнул и, кривя рот, сказал:

– Вот поэтому с тобой остался я. А Колька твой – «бы не смог». Он и в Кремль не добрался, твой Колька. – И вдруг Олег, как от удара в живот, сжался, влип в камень, прижался к нему щекой. Несколько мгновений он смотрел вниз. Потом поднял глаза, разлепил губы – и Славка понял, что сейчас он скажет: «Идут!»

– Идут, командир!

Серые муравьишки выбежали из леса, собрались в кучу у подножия скалы. Их много. Может быть, обойдут стороной, может, уйдут искать по распадку? Но точно подслушав Славкину мысль, они резво кинулись к скале и начали карабкаться вверх. Именно по той тропе, которая вела к пещере. Мунов проболтался?

Славка смотрел не мигая, как муравьишки гуськом ползут по тропе, все увеличиваясь в размерах, все больше походя ва людей. И чувствовал на себе неотрывный взгляд Олега.

– Ну что, командир? Я иду стрелять замминистра?– хрипло сказал Олег.

– Нет,– сказал Славка и улыбнулся, – не надо стрелять. Там Колька.

Да, самым первым по тропе скакал Колька. Он так торопился, что остальные остались далеко внизу. Только четверо в сером поспевали за Колькой, дышали ему в спину, наступали на пятки. Да... Эти четверо не отставали...

– Колька! Вот скотина, добрался! Колька! – Олег вышел из-за камня.

– Назад! – рявкнул Славка.– Ты знаешь, кто с ним?

– Нет, но...

– Тогда смотри за клиентами!

Славка выстрелил в воздух. Цепочка людей остановилась.

– Ур-ра, Славка-а-а! – раздался Колькин голос.

– Всем оставаться на местах! Оружие в ножны! Николай ко мне! Остальные стоять! Стреляю без предупреждения!

Эхо зычных команд скакало по камням. Колька бежал вверх, бормоча:

– Стойте там, я сейчас, сейчас... – Вот он перелез через валун. – Командир, ты чего народ стращаешь? Озверел? Я все выполнил, командир!

– Кто это? Кого ты привел?

– Да не привел, а привез. На самолете. Из Москвы. Я все сделал, командир. Я пробился. Трое суток, понимаешь... Но пробился. Мне сначала не поверили. Через пять минут арестовали. Через десять выпустили, А потом все решили. Ордер на арест. Открытый суд. Здесь корреспонденты из Москвы. Им разрешено дать сообщение до начала следствия... – Колька все тряс и тряс руку Славки. Славка вдруг ощутил смертельную усталость: вот прямо сейчас, сию же минуту он ляжет спать свою кровную, положенную ему очередь...

– Олег, выводи караван! И сдай под расписку. Колька, родненький, оформи передачу каравана протоколом.

И он лег на согретую солнцем скалу, положил под голову руку с зажатым в ней маузером и уснул. И уже во сне улыбнулся...

«Милый мой Робин Гуд! Мы с тобой страшно далеки друг от друга. Это я не про то, что ты опять куда-то пропал, что я тебя не вижу, что пишу это письмо на адрес твоей работы и не знаю, когда ты его получишь. Это я не про то, к этому я привыкла. Я знаю, что по- другому у нас не будет.

Но сейчас я о д гом. Ты страшно удалился от меня. И я ничего не могу сделать. Я люблю тебя, но ты стал совсем чужой. И я боюсь тебя. Я привыкла бояться за тебя, а теперь боюсь тебя самого.

Меня заворожила с первой встречи твоя уверенность, что без тебя, лучше тебя никто не сделает дело. Но она постепенно превратилась во что-то другое, страшное. Ты стал все решать сам. Ты за все на свете берешь ответственность на себя. Я гордилась тобой, но вдруг поняла, что ты давно уже присвоил себе право отвечать решительно за все, что происходит вокруг. Ты себе объявил себя богом. Да, я знаю, самым добрым и справедливым богом из всех! И тебе стать им, наверное, удастся. Ты же у меня все можешь. Но богу не дано быть человеком. Не дано понимать людские смертные радости и боли. Он высок – и потому глух к людским голосам. И ты становишься глух. Высок и глух. Когда-то ты сказал, что терпеть не можешь Стругацких. Все правильно. Ты и должен не любить Стругацких, потому что ты стал богом. И с твоей колокольни они пишут ересь. И если ты останешься богом, – ты прикажешь сжечь Стругацких. И еще много другого прикажешь. И, наверное, будешь прав с высоты своей ответственности, я не спорю, я просто глупая баба, я люблю тебя. Но я не хочу и не смогу быть рядом с тобой, когда ты прикажешь.

Маринка».

***

Мотор азартно засасывает под капот серую змею дороги. Водители встречных машин с завистью провожают глазами Славкин «уазик» без брезентового верха. Жара. Хорошо жить. Нет, в самом деле! Машина послушна, ветер поет, и все идет как надо. В газетах шум, люди узнают на улицах. Ты славно делаешь свое дело. И в мире становится хоть чуть-чуть чище. Хорошо! Ой, так ли уж хорошо, если ты в этом себя уговариваешь? Когда ты начинаешь уговаривать себя – значит, что-то уже плохо... Славка усмехнулся своим мыслям. Что-то... Да не что-то плохо, а все. Потому что в главном плохо. Потому что не прав Петр Петрович со своим оптимизмом.

– Ну, Робин Гуд чертов, – сказал Свиридов, когда появились публикации в газетах, когда дело было предано гласности, а значит, на тормозах его уже не спустить (а до этого, мудрец, молчал, не торопился с собственными комментариями), – считай, выиграл войну за свой Шервуд. Дело ведь, даже не в том, что ты осилил, можно сказать, самого шерифа. Теперь уже никто не поверит в безнаказанность. Раз уж такое дело не замяли, подумает каждый, значит, взялись всерьез, надеяться не на что. Считай, что мечта твоя сбылась: кривая задержаний и протоколов поползет вниз. Вот увидишь.

Не стал с ним спорить Славка. Да и как с ним спорить, если он во всем вроде бы прав. И не смог бы Славка объяснить Свиридову, почему не вдохновляют его похвальные слова, почему не радует успех. Он и сам еще не разобрался, откуда, пришла эта обреченность, это неверие, эта страшная усталость. Радость, гордость, удовлетворенность – все это давно прошло. А вот немой крик, боль – остались. Ведь не во вражеском тылу все это было, на родной земле пришлось воевать, как в глубоком тылу, рассчитывая лишь на самого себя! Почему?! Да, он был готов умереть, но не в этом дело. Разве жизны была в его руках? Нет, в его руках была только его смерть. Может быть, в руках Николая? Да, от него зависело многое. Но по большому счету, от него тоже ничего не зависело. Их жизнь, судьба операции, судьба всего их дела были в руках какого-то одного человека из центра. Это он, один человек, решил в один миг судьбу Славки, Олега, Николая, Юрки. Он спас их жизнь и позволил выиграть битву, поверив Николаю. А ведь мог и не поверить. Мог принять другое решение... И получается, что весь их героизм – героизм головастиков в пробирке. А ученый смотрит в пробирку – и поступает с ней по своему усмотрению. Это ощущение уже было. Было там, в горах. Когда умирали друзья, когда они шли на сумасшедший риск во имя выполнения приказа. Отданного каким-то одним человеком приказа... Но там была война. И там об этом не задумывался. Там такие мысли гнал прочь. А здесь – родина. Здесь – дом. И есть у Славки профессия: охранять, беречь тайгу народную для народа... от народа. И если он, профессионал, не успеет вовремя, ее никто не убережет. И ему не поможет никто! Миллионы хозяев этой тайги не уберегут. Будут шуметь, ходить по городу рядами и колоннами, устраивать митинги, писать в газеты и – палей о палец не ударят. А он – один! – убережет. Зачем? Для кого? Для них? Но она же им не нужна! Им важна своя собственная поза озабоченных экологическими проблемами интеллигентов. Им важна возможность любоваться собой по поводу прогрессивности собственных мыслей. А тайга им не нужна! Значит, это не их тайга, не народная. Это его, Славкина, тайга. Это он ее хозяин. И он ее сбережет. От них. Для себя.

Но кто же справится в одиночку с человечеством? Пуп надорвешь!

И вновь горько усмехнулся Славка своим мыслям, плавно вписывая машину в поворот. Что за бред! Что за демагогия! Что делать? Согласиться с Николаем, сложить с себя полномочия и сказать на их очередном митинге: люди, вы не звери, вот вам ваша тайга, наводите в ней порядок сами!

Человек, наткнувшийся на куст зеленой земляники, обрывает недозревшие ягоды. Потому что дозреют они послезавтра, а завтра их зелеными может оборвать кто-то другой. Так уж лучше сегодня, но – я... Когда в магазинах пропадает сахар, люди не переходят на экономию, не прекращают варить варенье, чтобы всему городу хватало на сладкий чай. Они начинают брать сахар мешками. И зная, что в тайге осталась самая последняя коза, десять охотников будут до тех пор охранять ее друг от друга, пока она не подойдет к кому-то из них на верный выстрел.

Так что хватит хандрить. Пока что он – единственно возможная форма сбережения народного добра для народа. Надо работать и не устраивать митинги. Даже с самим собой...

Славка вспомнил про дорогу, глянул на приборы, понял, что давно уже еле тащится. Так и до аварии недолго. В зеркальце заднего вида давно торчит ядовито-зеленый «Москвич». Обгонял бы, а то повис на хвосте. Славка вдавил педаль газа, удобнее уселся в кресло и впился глазами в дорогу. «Москвич» не отставал. Похоже, погоня. Зачем? И кто?

Чуть сбавил скорость, дал «Москвичу» подобраться ближе. Еще ближе... Черт, лица все равно не разглядеть. И номер ничего не говорит. На переднем сиденье опускают стекло.

«Москвич» вдруг наддал. Не увидел, а виском почувствовал Славка смертельный холод вороненой стали. Рухнул на сиденье, крутанул баранку, топнул по тормозам. Дуплет шарахнул чуть ли не в ухо, выскочило лобовое стекло.

Верный «УАЗ», крутнувшись, погасил скорость и медленно пополз в кусты. Накренился, и Славка вывалился в открытую дверцу, ужом скользнул в кусты, раздирая колючками локти и лицо. Визгнули тормоза «Москвича». Славка замер и заизвивался меж кустов.

Выглянув на дорогу, он увидел их спины. Трое с ружьями наперевес медленно приближались к его опрокинувшейся машине. Пальцы на спусках, глаза ловят малейшее движение возле «уазика». Четвертый, шофер, стоит, держась за раскрытую дверцу. Купились, ребята. Идите, ищите в машине свой трофей. Ждет он вас там, как же, нашли олуха.

Трое медленно идут к машине. Идут, как ходят на охоте. Изюбра скрадывают. Вот один вставляет приклад в плечо, чтобы успеть наверняка. Другой тоже берет на мушку переднее сиденье... Это они его, Славку, скрадывают. А если бы не успел он нырнуть под руль... Трое медленно идут к машине. Добивать идут раненого Славку. Добивать?!

Маузер подпрыгнул в руке, рванувшись на свободу,– и самый дальний от Славки сломался пополам, роняя ружье. Второй схватился за бок, но тут же снопом рухнул, вывалив в пыль мозги. Третий резко свел лопатки, точно хотел поймать ими пулю, обернулся, поймал в открытый рот вторую – и медленно ополз на дорогу, не выпуская ружье. Шофер кинулся в кабину и застрял. Спина не гнулась, и он бился в дверном проеме, как заяц в петле. Славка встал и пошел к нему через дорогу, видя только его дергающуюся шею. Но маузер уже жил своей жизнью, и плевать ему было на хозяина. Он дернулся в руке – и шофер юркнул в машину, затих на сиденье, уперев изумленный взгляд в портрет генералиссимуса на лобовом- стекле. Маузер хищно щелкнул и закусил в злобе пустой затвор.

Все...

Он опустился прямо на асфальт, привалился спиной к теплому капоту «Москвича», и глаза его утонули в зеленых волнах сопок. И разлился по телу свинец. Не было радости, что остался жив, ни гордости за свое мастерство – ничего не было. Пустота. И тупая боль в левой стороне груди. И непонятно было: какого черта болит, ведь ни одной царапины не получил в этом бою. В бою?..

Он сидел на разогретом асфальте и смотрел, как из-за поворота вылетел грузовик, как, присев на колеса, рвал протекторами дорогу, как, вытаращив глаза, судорожно выворачивает водитель и никак не может вписаться в ширину дороги. Смотрел – и не было никаких сил встать, подбежать, сообщить. Он вытащил запасную обойму, вставил в пистолет, услышал радостное клацанье сытого затвора и выстрелил вверх. Грузовик заглох.

– Ко мне! – рявкнул Славка: если он сам сейчас пойдет к грузовику, то водитель даст стрекача в лес.

Совсем еще пацан, подбежал на полусогнутых, с выпученными главами, шофер.

– Гони до поста ГАИ! Расскажи, что видел. Пусть поспешат. Может, живой еще кто... Хотя вряд ли...

И закрыл глаза.

***

– Убийца! – сказала ему в спину бабка с первого этажа. Та самая, что всегда раскланивалась и спрашивала о здоровье. Не про себя сказала, не шепотом, а так, чтобы он непременно услышал.

Он обернулся, шагнул к ней.

– А-а-а-а! Не подходи, окаянный, сейчас в милицию заявлю! Убивают! Люди, помогите! А-а-а-а-а!

Он стоял перед ней, руки в карманы. А бабка орала, прикрывшись авоськой, как щитом.

– Тебе под семьдесят, бабуся, – вздохнул,– а тоже, гляди, жить еще хочешь. Вон как от убийцы защищаешься. Как можешь. Вот и я, бабуся, жить очень хотел. И потому защищался. Как мог...

Но бабка не слышала. Закрыв глаза, продолжала самозабвенно орать. Славка плюнул и пошел по лестнице на свой девятый.

Как он устал!

Три месяца его таскали по кабинетам и следователям.

Говорят, срок рекордно короткий, но разве от этого легче? Освобожден за отсутствием состава преступления. Действовал в рамках необходимой обороны...

– Да черт с ними! – сказал Олег.– Главное, справедливость восторжествовала!

Но какая же тут справедливость, когда расследовали его дело, когда судить хотели Славку? Его делом занимались, выясняли, не превысил ли он чего, а вот докопаться, кто же этих мужиков послал на дело, – даже и не думали. Сами они, видите ли, решили отомстить. За что? Ни одного из них Славка не встречал ни разу. Не видел, не ловил, не протоколил... Идиотизм! Где-то сидит ублюдок, который все это затеял, жрет колбасу и радуется жизни. И ведь он выиграл. Славку по кабинетам таскают. Свиридов хоть и держится молодцом, но сам уже не рад, что так далеко зашло. Бабка – и та ненавидит. Выиграл этот ублюдок. А четверо мужиков в земле лежат.

– У троих дети-сироты остались! – кричал Николай. – Ты зверь! Ты такой же, как они! Ты по ногам должен был стрелять, по пальцам, ты же в муху попадаешь! Это не бой был. Это расстрел!..

Олег набил тогда морду Николаю. И Славка не остановил. Николай ушел. Он и не пытался сопротивляться. Вытер кровь и сказал, что этими выстрелами Славка расстрелял память о Сереге. И ушел. Ушел насовсем. Славка догнал его в коридоре.

– Ты мне скажи, ты прямо скажи, как же, по-твоему? По-твоему выходит, что тебе было бы лучше, и всем было бы лучше, и для дела было бы лучше, если бы я тогда пулю в лоб схлопотал? А четверо бандюг гуляли бы на свободе?

Николай отшатнулся. Что-то жалобное, совсем детское проступило на его осунувшемся лице. Он отвернулся. И выдавил, не глядя:

– Это было бы лучше. Тебя бы похоронили рядом с Арсеньевым на Морском кладбище. Пионеры бы носили тебе цветы и чтили твою память. И ненавидели бы убийц-браконьеров. А теперь их дети-пионеры ненавидят тебя – убийцу... Прощай...

– Вот он и второй раз дезертировал! – возмутился Олег. – Разве я вас не предупреждал?

Юрка тоже не остановил Олега. А когда Николай ушел, Юрка сказал:

– Знаешь, командир... Там все-таки было проще и легче. Там были духи, враги. А здесь... Ты мне прямо скажи, неужели мы поступаем правильно: из-за полосатого кота стреляем в людей?

Окончание

Нравится